хуета хует

меня зафрендила кошка мобе



тут я какбэ говорю: э, ну я и красотко. а вы все лошары.


нет, ну сука какая а. я боюсь высоты, знает же. уйдет - прыгну с балкона. видела там козырек. говорят, что в полете я могу повернуться и приземлиться на лапы. уйду от нее, суки.


у нее профиль вконтакте, она постит фотки про свою жизнь и комментирует их. профиль открытый, можно смотреть всем.

настроение улучшилось.

мне подарили первую главу последнего, еще не вышедшего романа Набокова The Original of Laura. этот подарок пока еще ничем не побит.

мне подарили бутылку рома, коробочку с колумбийским кофе, инвайт на лепру, колоду карт etc.

отдельное спасибо L. за концепцию анти-подарка.

отдельное спасибо М. за ночную поездку, разговоры и ее кольчатые локоны.

Дорогой Джек,

Сказать по правде, мне не понравилось твое последнее письмо. Мне кажется, ты серьезно болен, несмотря на то, что находишься в сумасшедшем доме. Наверное, стоит попросить медсестру меньше давать тебе смотреть этот чертов ящик. Зачем тебе бесполезная тревога? Здесь не происходит ничего нового. А то, что ты смотришь в криминальных хрониках, уже давно уступает в мерзости тому, что происходит на улицах. Разгулу безумия снаружи нет конца, и его никто не прерывает на рекламу. Читай лучше газеты, Джек.

В последние месяцы моя жизнь протекает довольно уныло. Я уже больше полугода не делал стоящих репортажей. Мои гонорары упали, денег едва хватает на книги и на шлюх – шлюхи питаются деньгами. По вечерам я напиваюсь до потери зрения, так, что не вижу разницы между словами «тоталитарный» и «трогательный». Если в ближайшее время не произойдет ничего интересного, мне нечем будет платить по счетам, а то и придется отказываться либо от выпивки, либо от девочек. Уж лучше я приеду к тебе в приют и попрошу тебя пустить мне пулю в затылок.

Я знаю, что ты сказал бы на это – отправил бы меня в местную церковь, излить душу. Брось! Любому здравомыслящему человеку известно, что здешние священники просто свора педофилов, а монахини глупы как косули. С тех пор, как тебя упекли в психушку, я могу говорить по душам только с проститутками. Последняя из таких, дерзкая и красивая как лисица, напилась на моей кухне до слез, и рассказала историю, про то, как ее изнасиловал директор колледжа, сразу после того, как она победила на конкурсе красоты в средних классах. Красота не спасет этот мир, она его погубит.

Преступность и политика всегда давали нам новости, а значит и работу, Джек. То, что происходит в политике сейчас, все больше напоминает мне биржевой рынок где-нибудь в Луанде: даже если ты пришел туда с деньгами, ты никогда не можешь быть уверен, что получишь то, что тебе нужно. Ситуация с правопорядком медленно скатывается к катастрофе. Патрульные полицейские на улицах и в городской подземке с каждым годом все моложе, ниже ростом и уже в плечах. Лет через пять они станут похожи на новобранцев из гитлерюгенда в последние дни второй мировой.

Вообще, полиция и внутренние войска – это просто орава бездельников, называющих себя служителями закона. Если их крысоподобный предводитель, этот заморыш премьер-министр, вдруг в один прекрасный день исчезнет с лица земли, на нашей шее останется два миллиона коррумпированных головорезов с оружием в руках. Два миллиона, Джек, вдумайся в эту цифру! Те, кто кричат про революцию, наконец, ее получат. На улицы снова, как десять лет назад, повысыплют мародеры и всякая сомнительная шваль. У меня уже давно нет хороших сюжетов, а есть только бутылка коньяка - мне останется напиться и высыпать вслед за ними, в надежде вляпаться в переделку и не упустить какую-нибудь темную историю.

Мне нужно убираться отсюда Джек, пока я не превратился в старую брюзгливую, вечно тявкающую болонку. Меня приглашали в Германию, делать сюжеты для […] о событиях в Европе, но я отказался. Я подумываю ненадолго исчезнуть. Настало время выращивать овец где-нибудь в Чили или торговать кокаином на Гаити. У отчаявшегося профессионала всегда найдутся запасные варианты.

Джек, я надеюсь, тебя хорошо там кормят?

Хотите, чтобы я продолжал список утрат? Пожалуйста. Произведения искусства. Они тоже стали гаджетами. Для их создания и потребления не требуется никаких специальных навыков, и они так недолговечны, что даже кляксы в блокнотах Леонардо да Винчи смеются над ними.

в снобе

роман - это когда долго. после него всегда остается хоть что-нибудь. носки, долги...

мне кажется, единственный, хоть сколько-нибудь симметрично-ценный диалог между мужчиной и женщиной может происходить примерно так:

- ты уже кончила?
- я да, а ты?

все остальное - пустословие, порожняк.

Гия продолжает делиться осетинским фольклором:

- Дэвюшка, у тэбя родитэли случайно нэ террористы? Патаму што ви просто бом-ба!

- Дэвушка, извините, ти местная? Или двухместная?

- Эй ты слюшай! У тэбя, што, вагон здоровья!? Щасс я тебе его разгружу!

я где пью, там и сплю.

Нет сюжета. Его нет. Хоть бейся лицом о Лубянскую площадь. Зато есть название: «Парень-который-трахает-мою-подругу». Парень это, собственно, я. А подруга – Приличная девушка. Которая иногда называет себя просто: сука.

Сначала к Каховой на новоселье. Она сбежала от мужа. Пока мы пили, он ей звонил. Она сказала в трубку: «Пока». Когда убегают от мужей, пьют от горя или от радости? От чего бы ни пили, пьют всегда водку.

Кахова теперь живет с геем. Наверное, это подсознательный выбор. Хотя, я дал обещание Девушке-которую-я-трахаю не обсуждать подсознание ее подруг. Вообще, нужно меньше лазить в подсознание. И меньше давать обещаний. А у Каховой сейчас в подсознании – водка. И поэтому, она спит.

А мы на кухне, орём и чокаемся бутылками белого рома. Толпа обезумевшей молодежи. Соседи никого не волнуют. В городе по ночам больше нет милиции. Эта девочка не выходит у меня из головы. Она размахивает фотокамерой и беспорядочно щелкает все подряд, как подстреленный охотник. От вспышки и рома у меня гудит в голове. Напротив – незнакомый мальчик, он безостановочно играет на гитаре. Если забрать у него гитару, он прячется на балконе, там курит, и оттуда разговаривает с нами. Кухонный тролль.

Кахова спит. Нам надо убираться отсюда к чертовой матери. Если сегодня ночью я окажусь близко к девочке-которая-не-выходит-у-меня-из-головы, нужно будет дотронуться до ее спины. Но сначала нужно с собой захватить мусор и старые вещи. И гитару. И кухонного тролля. У нас в руках коробки со старыми вещами, которые нужно отвезти обратно или просто выкинуть. И почему-то много вешалок. Повсюду вешалки. Наверное, это дурной сон. Это дурной сон Каховой.

* * *

В ту, другую квартиру, мы приходим уже почему-то вчетвером. Планировалось, что нас будет много, что мы будем вопить и разнесем к чертям новехонький ремонт прекрасной сталинки в, как нам нравится думать, самом центре Москвы. Но нас всего четверо. Я фанатично выставляю на стол бутылки. Они достались нам от прежних соседей, от не наших пьянок, и мы с подругой месяцами смотрели на них и мечтали: будет новоселье, придут гости. И вот тогда мы, наконец, допьем эту дрянь.

Все зачем-то ухватились за идею выпить абсента. Наверное, потому что он зеленый. Я поджигаю его в стаканах длинными каминными спичками и чувствую себя самой крутой школьницей в седьмом классе.

А потом я беру гитару и требую, чтоб мне показали аккорды. Я знаю, кто их мне покажет. Я-знаю-как-все-будет-дальше. Он берет мои пальцы и пытается прижать ими струны. На самом деле, ему наплевать на струны. Мне наплевать на струны. А также на гитару, на аккорды и на то, как все это выглядит со стороны. Он просто трогает мои пальцы, и я задерживаю дыхание. А потом он касается моей спины. И спрашивает, что дальше. Таким голосом и тоном, что с тем же успехом мог бы спросить, как пройти в библиотеку или кому на Руси жить хорошо. Любые слова, сказанные так, значили бы одно и то же. А я и так дышу малюсенькими порциями - от прикосновения до прикосновения. И я не знаю, кстати, куда делись все остальные.

hry в соавторстве с maratustra

Все знают, что такое Тадж-Махал, не правда ли?



Меня туда зазывали почти все из моих восторженных приятельниц. Каждая рассказывала мне свою собственную небылицу про «духовное откровение», которое на нее в этом мавзолее «снизошло». Мол, там любовь, там поют ангелы. А сердце плачет.

Тадж в Агре. Агра в Утар Прадеше. Утар Прадеш – пустыня. От Дели ехать четыре часа на ржавом поезде без окон, который битком набит нищими, детьми и карманными ворами.

Я приехал. Входной билет стоит семьсот пятьдесят рупий. А для местных – двадцать пять. То есть мне зайти в Тадж стоит в тридцать раз дороже. Окей я проглотил, я не против. Но тогда пусть ангелы поют мне то, что я закажу. Например, Боба Дилана. Пусть ангелы споют мне Боба Дилана, слышите! За такие то бабки.

Нет, мне Тадж сразу не понравился. Не впечатлил. Было жарко, глаза заливало потом. Мечеть была недавно отреставрирована, и поэтому выглядела искусственной копией чего-то красивого. Примерно так выглядит Храм Христа Спасителя. Семьсот пятьдесят рупий.

Я изрядно отомстил Таджу, когда мы со спутницей двинули оттуда в соседний форт. Форт был из красного песчаника, он выглядел крепче, старше, и от этого – казался настоящим. Туристов там почти не было, поэтому нам удалось по-быстрому перепихнуться в одной из пустых комнат. Из этой комнаты был виден Тадж-Махал. Его мраморный купол мрел в нагретом воздухе, меняя очертания. Мы трахались, и разглядывали длинные белые минареты. На створке окна сидел коршун и смотрел на нас, не моргая.

Забавно представить, что было бы, если бы охранники форта застали нас за этим занятием. Вероятно, на нас бы напали, повалили бы на землю и стали бить сухими палками. На наши охрипшие крики сбежалась бы разъяренная толпа местных. Мыча от бешенства, индийцы продолжили бы увечить меня и девчонку, и, скорее всего, забили бы до смерти.

Что поделать, в Индии нельзя трахаться на публике, тем более в фортах из красного песчаника. Хотя сами индийцы тысячелетиями мусорят в храмах, и справляют нужду под стенами своих святынь, за поцелуй в парке вас оштрафует полицейский, и охотнее он это сделает, если вы белокожий иностранец.

Что такого страшного случится, если мы с подружкой перепихнемся в храме? Там так тихо. Нет никаких людей, только серые птицы. Холодный каменный пол гладит босые ноги. Мы не делаем ничего такого, за что ваш бог будет нас ненавидеть. А если он – долговязый морщинистый старик с паразитами в паху, движимый завистью и злобой – запрещает нам совокупляться там, где нам хочется, то я не хочу в его рай. Такой рай – ханжеское место, если в нем отделимо адское от райского. А в аду только и делают, что трахаются в храмах.

Хотя, кто знает, может быть, никакого ада нет. Есть только душная пустыня, через которую, сквозь летящий песок, едет поезд и везет куда-то сумасшедших нищих и меня среди них. На окнах решетка, к решетке цепляется повилика. Снаружи, из темноты через окно в вагон залетают клопы. Я раздавил одного, и следующие несколько дней мои пальцы держали сладкий, тошнотный запах.

фото yuliang11

я кстати так и не посмотрел Los abrazos rotos. но уже скоро. tengo que estudiar mas. yo tengo.

В люстре перегорают лампочки. С частотой примерно одна в месяц. И к осени в комнате постепенно темнеет. Но мне не хочется покупать новые лампочки взамен отгоревших. Как будто приклеивать обратно опавшие желтые листья.

Кахова говорит, что к новому году в комнате совсем стемнеет. И тогда я буду зажигать свечи.

Они все спрашивают у меня какую-то карту. Билетер в кинотеатре, официантка в кофейне, кассир в ночном супермаркете: «У вас есть карта?» Я качаю головой, прохожу дальше, они спрашивают следующего в очереди.

А у меня нет. Ни карты, ни компаса. Я наудачу. Выберусь из кинотеатра, выскользну из супермаркета. Качнусь, и отчалю. Наудачу. Последние месяцы я плыву без карты, без маршрута. Не могу не плыть.

Коллега, сэйлз, прозванивает регионы, ищет новых клиентов.

- Ну, я так понимаю, у вас же салон более-менее элитный.

Вообще, когда она поднимает трубку, весь региональный отдел ушами в ее сторону. Там ржаки.

- Да нам все равно с кем работать (имея в виду не строгие требования к размеру дистрибьютора).

(заканчивая разговор с потенциальным клиентом, довольно веселый по настроению, но от этого не перестающий быть деловым)
- Целую. Ой, извините.

Мой коллега родом из Северной Осетии, Гия. Он делится со мной тамошним народным фольклором.

- Пойдем в лес, я тебе город покажу. (Кто не в теме - это шутка про "лесных братьев", мужчин, которые взяли оружие и ушли в лес).

Вот еще одно:

- Нормально делай - нормально будет! (с акцентом на "делай" и "будет")

Это мой любимый оборот. Типичный пример того, как предложение может значить больше, чем сумма составляющих его синтаксических единиц. Фраза имеет гендерный окрас - она явно мужская. Фраза несет языковую и культурную примету - так может сказать не любой человек, а только представитель отдельной социальной группы, со своеобразной лексикой, определенным уровнем образования, и, возможно, уровнем дохода.

Чтобы трахнуть японку нужен месяц, не меньше. До этого срока она – фарфоровая нецкэ, статуэтка экзотического божества. Флиртовать с нецкэ все равно, что дуть в морскую раковину – в ответ эхо, гулкое и глухое. Какой-то у них там особенный внутренний ритм, гармония. И нужно уловить.

Для сравнения: на еврейку уйдет два дня. На француженку – два часа. Если ей не сопротивляться. Француженку мы любим за безупречную кожу и случайное блядство. У еврейки кожа – рытый бархат, а блядство – осмысленное. Она, понимаешь ли, тебя изучает, прислушивается к твоим ответам. Чего-то калькулирует, короче. Но потом все равно торопится, все делает суетно и ревниво. В общем, на нее не жалко времени. И потом, ведь француженка рядом – она целует в шею и просит прикурить.

Еще есть голландки. Их много. Каждая голландка красива, как инопланетный мальчик. Эта красота сохраняется под тонким слоем невидимой кожуры, лунного воска. С голландкой все очень просто – голландка не даст. Никогда.

Месяц истекает. У японки по-прежнему кукольное лицо, она все еще не трахнута. Наверное, проблема в «пропасти между культурами». Или проще, в языке – английский не родной для нас обоих, к тому же японцы по-умолчанию («умолчание» мне уже начинает казаться основным диалектом японского) плохо говорят по-английски. Стандартный псевдо-романтический треп – I'll tell you all my secrets, but I lie about my past – не работает. И шутки не работают, остроумие взаимно непереводимо.

Даже интимная откровенность (наверное, от слов «открыть вены») – единственный способ, с помощью которого можно выйти за рамки социальной схемы и оказаться в уединении человеческой близости – этот способ тоже не работает. Оказывается, и для искренности требуются языковые навыки.

У стойки бара стоит немка. Она ничья. Я это знаю, потому что успел познакомиться с ней и перекинуться парой дежурных фраз. Она считает, что она некрасива. Трюк в том, чтобы убедить ее в обратном, заставить поверить в то, что она интересна каким-то своим укромным уголком, потайной комнаткой, к которой я подберу отмычку. Найти в ней острую, пикантную особенность, которая выдаст спрятанного в ней черта. Это удается, и мы убираемся из бара в холодную апрельскую ночь.

Ночь не нежна, не бархатна. Ночь пыльная и пахнет бензином. Мы едем в такси в какой-то дурной квартал на окраину, чтобы снять там дешевый номер. Заходим в мотель, проходим привратника, в холле мошкара. От лифта до номера двадцать шагов, три коротких поцелуя, двадцать досочек веревочного мостика через пропасть между культурами.

А японка, да ну ее к черту!

photo by itou kouichi

Поехали в деревню. Остановились заправиться. Водитель вышел заплатить за бензин, девочка – купить воды. Я сплю в машине. Приснилось, что солнечный день. Что я на центральной площади какой-то европейской столицы. Жарко. Автомобиль соскользнул с ручника, и покатился. Я неповоротливый, пытаюсь его остановить, толкаю теплую стальную тушу. Одновременно – параллельным кадром – вижу себя на переднем сиденье, пристегнутого, пытающегося проснуться, и дернуть ручник. Площадь я вижу с какой-то звериной ясностью, по ней идут люди, они не смотрят на меня. Все вокруг солнечное, сонное, замедленное, непоправимое.
Проснулся. Пасмурно. Дождь. Никого нет.


Заехали на продуктовую ярмарку купить картошку, водки и сладостей к чаю. У лотка со сладостями роятся осы. Лоточница приманивает их разломанной карамелькой, которую кладет на целлофановый пакет. Через секунду – через секунду! – карамелька пропадает под осами. На целлофане мохнатый шевелящийся ком размером с детский кулачек. Над целлофаном летают осы, которым не хватило места на карамельке. Я чувствую, как они раздражены. Я боюсь ос с детства. От ужаса у меня сводит скулы. Лоточница тянет руки через осиный рой – через осиную злобу – подцепляет целофан, и аккуратно заворачивает в куль. Я вижу пойманных в целлофане ос, которые все еще едят карамель. Мне дурно. Я бы даже не смог убежать, у меня отнялись ноги, у меня парализована воля. Лоточница бросает куль на землю и несколько раз давит ногой.


В деревне нас встречает тетя Таня. Она кормит нас, слушает городские новости. Она уже так долго живет, что ей не важно, что мы говорим. Ей важно, чтобы мы были сыты, и нам было тепло. Она рассказывает про соседа-латыша, который прожил в деревне два года, но так и не стал здесь своим. Он жалуется ей, что соседка обвинила его в краже алюминиевого таза.
– Вэдь у м-меня свои таз-зик-ки йэсть,- оправдывается латыш.
– Украл! – шипит соседка.
– Они, – защищается, – другого цвет-та, чем у вас, син-ние.
– Покрасил!

Еще она рассказывает про свою соседку, Галку.
Галка примеряет Танину сумку: - Ну таперь я вся модная буду. Прям как Раиса Горбачева!

Галка зовет Таню собирать ягоды: - Алюксевна! Иди аргу ешь! Всю ешь. Я ж ее не обожаю.

Таня жалуется Галке, что местные мужики все сплошь пьяницы.
Галка: - Ну пьют. А че им аще делать?
Таня: - Сопьются ж. Им бы занятие какое.
- Да старики ж оне. Сил уж нет ни на че. Како им занятие.
- Ну пусть хоть рисуют. Кисточку то в руках то удержат.
- Эва! Это ж как им упиться надо?!


Ночью гроза. Мы по очереди выходим во двор, мыться. Снаружи так темно, что с закрытыми глазами видно больше, чем с открытыми. Луны нет. Когда гаснет молния, еще секунду виден лес, но потом и он исчезает.

"Я должен вам сказать, чуваки... Когда речь заходит о брехне.. Вы все должны замереть в священном трепете перед чемпионом времен и народов. Чемпионом ложных обещаний. Чемпионом несбывшихся надежд. Религией. Религия вне конкуренции. Религия, с ее непревзойденным изяществом, сочинила величайшую брехню, которую когда либо знал этот мир. Подумайте об этом. Религии удалось на самом деле убедить людей, что там, на небе - живет невидимый человек. Который наблюдает за тобой. Каждую минуту. И у этого невидимого человека есть список из 10 вещей, которые он не хочет, чтобы ты делал. И если ты сделаешь что-либо из этого списка - у него есть специальное место, наполненное огнем, дымом, горением и шипением. Пытками и страданиями. И он отправит тебя в это место. Страдать и гореть. И кричать, и задыхаться, и плакать. Навечно. До конца времен.

Но он - любит тебя!


Он любит тебя и ему нужны деньги!

Ему всегда нужны деньги!

Он всемогущ. Непогрешим. Всесведущ и мудр. Но вот просто не может устоять - ему нужны деньги!"

А, Б, В, Г
Д, Е, Ж, З

Иностранцы.

Голландцев здесь было больше всех. Очень много. Каждый третий был из Нидерландов. Мы как-то даже всех новых встреченных начали спрашивать: «Has anyone left there in Holland?!» Чем примечательны голландцы? Ничем. Именно поэтому они легко узнаются. Если видишь ничем не примечательного молодого европейца – это голландец.

Немцы простые, и, при прочих равных, довольно скушные. Чуть придавленные чувством вины за выпиливание Европы во вторую мировую. Способны контролировать в себе все – от любопытства до аппетита. Немецкая пунктуальность, однако, сохраняется здесь только в первые три недели, дольше сопротивляться индийскому ритму не удается никому, и вот уже сами немцы посмеиваются над точным попадание новенького «ганса» в расписание – “Oh, he’s a typical German!”

Итальянцы не бреются, не стригутся и пахнут потом. Выглядят при этом как боги. Они, впрочем, и считают себя богами. И чуется мне в них какая-то неясная, но осязаемая мягкая сила, которая не позволяет относиться к ним настороженно, как к людям.

Отдельные представители местной публики сбиваются в суетливые стайки, со стороны наблюдая за происходящим, о чем-то переговариваются – слов не разобрать – видимо пытаются выяснить, как они здесь оказались. Это французы.

Американцы в общении просты и ограничены, как айподы. Я рассказывал как-то, что спрашивал каждого нового знакомого американца, кто такой Лучано Паваротти. Мне не ответил никто, причем никто из них и не собирался озадачиваться по этому поводу. После десятого опрошенного я почувствовал себя глупо, и тоже перестал озадачиваться.

Британцы породисты, задиристы, хорошо образованы и слегка надменны. Я всегда пытаюсь их разговорить, но получается с трудом и разговор не клеится. Наверное, это потому, что я ни черта не понимаю из того, что они мне отвечают.

...

Про многих мне хочется еще рассказать. Про австралийцев, свободных и небрежных (я не знаю, как они получились такими, какую кровь нужно было смешать, в каких частях, чтобы сотворить этих веселых разбойников). Про прекрасную полячку с ожогом от кипятка на левом плече, который она в суетливой судороге прятала, как только чувствовала на себе мой взгляд (а я был готов облить кипятком себя всего, чтобы только она не отворачивалась, не отворачивалась). Про толстого валлийца, с которым мы пили водку, и орали, только что выученным, единственным русским словом «Пизда!» всем проходящим мимо взрослым женщинам. От водки и крика жгло глаза и горело горло, а мы все кричали...

Но сейчас ночь, и я ухожу спать. Завтра утром все эти зыбкие призраки оставят меня на время, у меня будет новая память, для новых историй.

( К, L, M ... )

Пошел в магазин, докупить квасу для окрошки. Захватил куриные кости. У подъезда косматая дворняга, из таких которым мех закрывает всю морду с глазами, и непонятно как они вообще видят, куда им идти. Выложил ему кости, он как-то издалека так воздух нюхнул, есть не стал, то ли нужно было разогреть, а может он деньгами хотел.

В магазине нашем – Перекресток, тот самый в который путин заезжал – какая-то странная мода включать музыку 90-х. Ласковый май, Комбинация. У кассы два алкаша - я их называю про себя "white power" - один морду зажмурил довольно и под "комбинацию" выгибается, танцует. Наш человек. Передо мной на кассе – хипстер. Ну там, джинсы узкие, хаер незачесаный, блестящие кеды и плейер. Я глядя на него придумал, чем хипстеры от педиков отличаются. Если собрать человек сто в аудитории (на лекции Сапрыкина, например) хипстеров и педиков, и запалить помещение с четырех сторон, то педики будут друг к другу прижиматься, а хипстеры не будут – чтобы футболочки не помять.

Ps обратно иду – кости так и лежат, нетронутые. Совсем оборзели, кризиса на них нет.

Меня спрашивает приятельница (типаж - осмысленная блондинка): А если я после этого буду глотать, он может подумать, что у меня к нему есть какие-то чувства?

Вот вы смеетесь, а она ведь серьезно.

Кахова говорит: «Я, когда на него злюсь, объявляю ему: Ты скотина! Я с тобой только из-за денег и секса!»

Это все равно, что сказать ему: «Ты – бог».

Что еще нужно? Что еще нужно мужику знать про себя, чтобы разрываться от гордости?

Кахова, вот если ты действительно хочешь мужику сказать гадость, то скажи ему что-нибудь типа: «ты такой нежный и чувствительный, я так тебя за это люблю».

Вот это будет трюк! Гипнотический, иезуитский прием. Пиявка сомнения, которая поселится у него в подкорочке и будет подъедать – ну, что там в подкорочке подъедается.

Мы же знаем все, что чувствительные, нежные ангелы – ну это же сопливые педики. Ну правда ведь. Херувимы хуевы.

Правильный мужчина – он, конечно, должен быть ангел, но с похмелья и небрит.

Ведь и наш, классический Шерлок Холмс – он же тоже спасал мир.

Но если он – уютный, домашний, накокаиненный – управлялся курительной трубкой, и, немножечко, талантом, и надеялся втайне, что преступники никогда не переведутся, то нынешнему, для того чтобы совершить над злодеями микро-акт Страшного суда, нужна кувалда. А переведутся злодеи или нет – ему уже нет никакой заботы.

И ведь не сказать, что Холмс так уж сильно изменился, да и мир остался, в общем, почти прежним. Двадцатый век нам ничего нового не прибавил. Кроме ускорения, внутри которого медленное, внимательное рассмотрение – невозможно, холмсовское размышление – невозможно. Причем ускорение это развивается во все стороны сразу, вообще отменяя даже саму идею покоя. Вокруг – чистая аритмия и в центре распада вот этот «шмяк» кувалды остается единственной точкой опоры. Мир не изменился - мы изменились. Лбы стали толще.

Вот вам еще одна, русская. Со странной, однако, фамилией, так что не факт. Худой нарядный папочка ее – профессор физики, а она глядит на меня поверх очков бледно-серыми глазами и спрашивает, не моргая, на полном серьезе: «Ты веришь в загробную жизнь?» И ждет терпеливо, что же я ей отвечу. Такая вот метаморфоза. Носит в своей дамской сумочке нож-бабочку. «Я, - говорит, - зайду в подъезд, выну его из сумки, вложу в рукав. Если что – всажу ему в ляжку». (Выну, вложу, всажу. Как-то у меня в голове не монтируются субтильная блондинка и волосатая мужская конечность с бабочкой, приколотой к кровяному пузырю). Лицо у нее чуть вытянутое, в первую секунду иллюзия такая, как будто переключили изображение с широкоформатного 16:9 на киношный, от этого ее глаза делаются еще больше, как у эльфа.

Девушка она не в меру вульгарная, но интересна своим жизненным опытом, ну то есть – занимательными историями (прямо как газета «комсомольская правда»). Например, про своего ухажера, от которого у нее был первый аборт. Про аборт отдельный социальный хоррор мог бы получиться: например, когда она лежала сразу после процедуры, с еще раздвинутыми ногами, вроде бы, уже расслабиться можно, а к ней медсестра наклоняется, и четко так, внятно, как в замедленном показе спрашивает, как ты, мол, его назовешь. - Кого? - Ну ребенка своего?
В общем, непонятно осталось, то ли это была медсестра-человек, то ли какой-то потусторонний доктор соткался из родовой муки и горячки от медикаментов, которыми ее пичкали, и принялся ее корить, выкручивать совесть.

А ухажер тот был личность заметная. Красивый, богатый сорокапятилетний алкоголик. Полгода она с ним спала. Рассказывала, что он в спортзале качал мышцы и бухал одновременно, ну то есть натурально пил коньяк в перерывах между подходами. Пьяный он был умнее. Мне уже кажется, он все время был чуть-чуть пьяный, - добавляет она потом с улыбкой. А улыбка грустная. То ли от того что «все время», то ли от того что «был».

Лосев, оказывается, умер в мае. Вчера только читал, кому-то скидывал отрывки, сегодня полез дочитывать, оказывается - умер.

вот любимое из него

“Не отставайте”, — нам сказали,
но мы отстали и одни
вдруг оказались в этом зале
с огромным зеркалом в тени.

На гобелене от Перикла
остался выцветший овал,
и рыхлый бархат слишкoм рыхло
на низком троне истлевал.

Сверкнули тусклые аканты
и корешки потёртых книг,
когда случайный луч закатный
в окно под потолком проник.

В нём золотая пыль дрожала
и он то вспыхивал, то гас,
но зеркало не отражало
ни света этого, ни нас.

чем больше я стираю джинсы, тем уже, вытянутей они становятся. я становлюсь похож на хипстера. заберите меня отсюда!

В электричке, на маршруте Царицыно - Южное Бутово рыжая девушка продает полное собрание сочинений Шекспира. У девушки короткая боксерская стрижка, на ней желтые велюровые штаны и православный крестик утоплен в кадычью ямку. От нее пахнет семечками. Публика одета в камуфляж и джинсу. Как только девушка заходит в вагон, публика отворачивается в окно – в этом вагоне Шекспир как-то не идет. В конце вагона сидит женщина с принципами и поднимает ко рту румяное яблоко.

Мне всегда было непонятно - как он это делает? Как поворачивается так резко, так точно. И почему только он может, а у остальных не получается. Людей много, движение одно. Он делает, у других - не получается. Хоть ты тресни. Как будто он его, движение, придумал и залицензировал в небесном бюро патентов. У Элвиса тоже было эксклюзивное, когда он приподнимался на носочках и подламывал коленки в твисте, помните? Я вот думаю, что Элвису только гитара мешала, а то бы он тоже танцевал как Джексон, в своей правда манере, так мягко-мягко, как гладить бархат.

Этот клип офигенен - идеальный звук, свет, ветер и Элвис Джексон, как отдельный вид стихии.

Вот как он это делал?